— Но, государи мои, — продолжал он, выпустив, вместе с глубоким вздохом, густую струю табачного дыму, — я не смею взять на себя столь великую ответственность, когда дело идет о безопасности вверенных мне провинций ее императорским величеством, всемилостивейшей моею государыней.

Господин прапорщик! — йоахар цо дӀахо а, согахьа хьатӀа а вийрза.

Господин прапорщик! — продолжал он, обращаясь ко мне.

— Хьайла, гой хьона, — йоахар къоаночо, — тийшача балхага лоткъам аз гӀеттий баь ца хилар: къуна а эхь хийттад, башкирий гӀелал яла йоаллача говреи, элтарий кетареи мах цу къуша дӀайихьачар а Ӏа Ӏайха цунна енначун а ах беце а, хӀаьта а накъаяргья хьона.

«Вот видишь ли, сударь, — сказал старик, — что я недаром подал мошеннику челобитье: вору-то стало совестно, хоть башкирская долговязая кляча да овчинный тулуп не стоят и половины того, что они, мошенники, у нас украли, и того, что ты ему сам изволил пожаловать; да все же пригодится,

— Маьрша гӀолва хьо, — йоахар сога мозгӀара сесага, со накъавоаккхаш, — маьрша гӀолва хьо, Петр Андреевич.

«Прощайте, — говорила мне попадья, провожая меня, — прощайте, Петр Андреич.

Хьо сона хьалхашка чӀоагӀа бехке ва, — йоахар цо дӀахо а, — бакъда, аз хьона гештдир хьо камаьрша хиларах, сай моастагӀех ца лечкъача ца а воалаш со лелача хана Ӏа сайна гӀулакх дар бахьан долаш.

Ты крепко передо мною виноват, — продолжал он, — но я помиловал тебя за твою добродетель, за то, что ты оказал мне услугу, когда принужден я был скрываться от своих недругов.

«Айя, Петр Андреевич! — йоахар шорттига Савельича, сона тӀехьашка а этта, со дӀа а тетташ.

«Батюшка Петр Андреич! — шептал Савельич, стоя за мною и толкая меня.

«Барт баккха кулгах, барт баккха кулгах!» — йоахар сона гонахьа.

«Целуй руку, целуй руку!» — говорили около меня.

«Тха дас гешт ду хьона» — йоахар сога.

«Батюшка наш тебя милует», — говорили мне.